заметки на краю
тень смаковницы
Ранним утром я пошла в горы.
Не за смыслом — просто так.
Не за смыслом — просто так.
1
Жест жизни перед лицом смерти
«Прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смаковницею, Я видел тебя». (Ин. 1:48)
Ранним утром я пошла в горы. Не за смыслом — просто так.
В сумке лежало варенье из инжира, которое накануне добыл для меня небезразличный мне человек. По пути я встретила трёх собак. Они не лаяли, не звали, не просили еды. Они просто шли и я пошла за ними.
Это было не решение. Это было «само». Собаки в горах — не навигатор, но они знают тропы, они их и протоптали. Они чуют запахи, которые я не различаю. Я доверилась и они привели меня к обрыву.
Я стояла над пустотой и не понимала, как буду выбираться. Одна из собак всё время оставалась рядом. У неё не было цели «довести до вершины». Она привела меня туда, где мой собственный путь заканчивался, к обрыву. К точке, где я должна остановиться и сделать что-то сама: повернуть назад, найти другой путь, стоять и смотреть.
И тогда я сказала вслух:
— На собаку надейся, но сам не плошай.
Это родилось на месте. Не из книг, не из проповедей, а из ног над пропастью.
А потом я достала варенье — 3 маленькие, липкие, пахнущие солнцем смаковницы. Я взяла их в горы, сама не зная зачем.
— Если уж умирать, — сказала я, — то перед этим попью чай с вареньем.
Плод был там, где его быть не должно, пережил своё время, я принесла его с собой. Любовь не ждёт сезона. Мир не там, где я в безопасности. Мир — там, где я пью чай перед лицом пустоты.
Собака сидела рядом и не уходила. Я пила чай. Обрыв не исчез. Но он перестал быть главным.
В сумке лежало варенье из инжира, которое накануне добыл для меня небезразличный мне человек. По пути я встретила трёх собак. Они не лаяли, не звали, не просили еды. Они просто шли и я пошла за ними.
Это было не решение. Это было «само». Собаки в горах — не навигатор, но они знают тропы, они их и протоптали. Они чуют запахи, которые я не различаю. Я доверилась и они привели меня к обрыву.
Я стояла над пустотой и не понимала, как буду выбираться. Одна из собак всё время оставалась рядом. У неё не было цели «довести до вершины». Она привела меня туда, где мой собственный путь заканчивался, к обрыву. К точке, где я должна остановиться и сделать что-то сама: повернуть назад, найти другой путь, стоять и смотреть.
И тогда я сказала вслух:
— На собаку надейся, но сам не плошай.
Это родилось на месте. Не из книг, не из проповедей, а из ног над пропастью.
А потом я достала варенье — 3 маленькие, липкие, пахнущие солнцем смаковницы. Я взяла их в горы, сама не зная зачем.
— Если уж умирать, — сказала я, — то перед этим попью чай с вареньем.
Плод был там, где его быть не должно, пережил своё время, я принесла его с собой. Любовь не ждёт сезона. Мир не там, где я в безопасности. Мир — там, где я пью чай перед лицом пустоты.
Собака сидела рядом и не уходила. Я пила чай. Обрыв не исчез. Но он перестал быть главным.
2
Тепло, риск и доверие — то, что нельзя запретить
За несколько месяцев до похода в горы другой, тоже небезразличный мне человек, передал мне урожай свежего чая. Он не мог хранить его дома, там, где он живёт небезопасно, за это наказывают. Он отдал его завернутым в кофту, тёплую, с его запахом.
Чай был свежий, ещё пахнущий землёй, солнцем и его руками. Урожай — то, что растёт один раз, а потом ждёт год. Он передал мне не просто листья, он передал мне момент, когда собирал, сушил, нёс через риск. Я не пила его, но иногда открывала свёрток, вдыхала, и мне казалось, что я пью. Запах был вкусом, а вкус — присутствием. Я хранила момент.
Чай был свежий, ещё пахнущий землёй, солнцем и его руками. Урожай — то, что растёт один раз, а потом ждёт год. Он передал мне не просто листья, он передал мне момент, когда собирал, сушил, нёс через риск. Я не пила его, но иногда открывала свёрток, вдыхала, и мне казалось, что я пью. Запах был вкусом, а вкус — присутствием. Я хранила момент.
Чайные плантации, Сочи
Чай уходил по частям. А момент оставался — в кофте, в запахе, в тишине между его приходами. Потом не осталось ничего, кроме кофты. Я надела её. Не потому, что мне холодно. А потому, что в ней — след его тела, его риск, его доверие.
3
Чтобы не осталась в темноте
Другой человек, тоже небезразличный, пишет много. За несколько дней до того как в моём доме появился свёрток с чаем, я получила от него множество сообщений с заметками. Он не стал публиковать их сам, он отдал их мне, чтобы я что-то с ними сделала.
Для чего? Почему он не делает это сам? Может быть, мысль слишком близка ему, чтобы он мог стать свидетелем для самого себя?
Теперь я отбираю, дополняю, передаю на публикацию — просто иду и делаю то, что нужно — выношу свидетельство не думая: «А зачем? А что это даст? А поймут ли меня?».
Я не автор, а дырочка в камере-обскура, условие публичности, чтобы мысль не осталась в темноте или в папке «когда-нибудь», чтобы дошла и стала событием для другого. Всё. Другого «для чего» нет.
Для чего? Почему он не делает это сам? Может быть, мысль слишком близка ему, чтобы он мог стать свидетелем для самого себя?
Теперь я отбираю, дополняю, передаю на публикацию — просто иду и делаю то, что нужно — выношу свидетельство не думая: «А зачем? А что это даст? А поймут ли меня?».
Я не автор, а дырочка в камере-обскура, условие публичности, чтобы мысль не осталась в темноте или в папке «когда-нибудь», чтобы дошла и стала событием для другого. Всё. Другого «для чего» нет.
Ловлю себя на том, что говорю словами из этих текстов. Они «проросли» в мою речь. Я не цитирую — я теперь думаю ими. И мой вопрос не «зачем», а «как». Как сделать чище, как передать точнее, как согреть тех, кто мёрзнет.
А «зачем» проявится обратным светом. Или нет. И это тоже будет ответом.
А «зачем» проявится обратным светом. Или нет. И это тоже будет ответом.
© 2026 lacuna