Движение ниоткуда
«Я пока не понимаю, что со мной
Но когда-нибудь пойму»
Моргенштерн
Сегодня 13-й день, когда мой организм находится в режиме самообеспечения. Проще сказать, я голодаю. Хотя это не совсем точное определение, потому что организм обеспечивает своё питание сам, за счёт внутренних резервов.
Это реальный, невербальный опыт. Но у меня нет задачи сейчас его описывать — причины, задачи и тому подобное — я лишь хочу привести его в качестве метафоры для раскрытия темы эмиграции.
Любой отказ от привычного способа существования, отказ от физической, социальной и эмоциональной «пищи» — это возможность сделать своеобразную паузу, отойти от всего, что ранее формировало. Это временная пустота, момент перехода из одного состояния в другое. Это один из способов поставить под сомнение привычные способы существования, например, стремление к комфорту и телесным требованиям, увидеть, что ты — не только это тело.
В голодании ценен момент, когда желудок пуст, а организм начинает самоочищение, переходит на эндогенное питание. Пятигорский в своём интервью про эмиграцию высшей радостью называет именно такую пустоту: «Я внутренне радовался больше всего именно этому, что еще ничего нет». Это не бегство от, а сознательное движение к этой пустоте, где исчезают старые обязательства, контексты и самопонимание, чтобы дать место новому. У Пятигорского это «опьянение отъездом», «счастье потери», «безвоздушное пространство». Он описывает это как «анестезию» — временное отключение чувств, когда старое уже не действует, а новое ещё не сформировалось.
Когда я отказываюсь от предложенного чая или какого-либо угощения, вынужденная сказать, что нахожусь на голодании, то часто сталкиваюсь с непониманием и тревогой других людей. Так и Пятигорский, испытывающий эйфорию, был вынужден носить «маску притворной озабоченности», чтобы не раздражать других эмигрантов, переживающих «негативный шок». Его счастье было асоциальным, как и моё. Я не жалуюсь, не чувствую себя жертвой. Я как охотник — внимательна, расчетлива, безжалостна к своим слабостям, использую ситуацию как ресурс. Опыт Пятигорского — это опыт охотника. Он не предаётся ностальгии, а использует пустоту как ресурс («радовался, что еще ничего нет»). Его «маска притворной озабоченности» — тактический прием охотника, чтобы не выделяться и не раздражать стаю. Он охотится за новым собой в новой реальности.
Моя задача — не похудение, хотя, не буду лукавить, сейчас моё тело мне нравится больше, чем до. Задача — запуск процессов обновления. Для Пятигорского эмиграция — это процесс «постижения самого себя», но начавшийся с полной потери этого «себя» старого. Он говорит: «Самого себя в это время я не знал совершенно... а следующий я ещё не явился». Эмиграция стала для него долгим «интеллектуальным производством» нового себя в новой среде, где старое знание «теряет актуальность». Это и есть оздоровление — не адаптация, а глубокое перерождение.
Я не хочу создавать иллюзию, что голодание, как и эмиграция, — это про лёгкость. Нет, это сродни сложной хирургической операции с долгим и болезненным восстановлением, в ходе которой пациент учится заново пользоваться своими «органами» восприятия. Это про стресс и травматичность разрыва, даже если он добровольный. Но одновременно с этим, как для Пятигорского, она может стать строгим и радостным духовным процессом. Временем, когда не цепляешься за «крохи» прошлого, а видишь в радикальной пустоте возможность для тотального обновления своего физического, социального и мыслительного «организма». В новой стране ты — «незнакомец», человек без прошлого. Уезжая, переживаешь символическую «смерть» своего прежнего «я». Приняв эту «смерть», действуешь смело.
Эмиграция и голодание — это не о том, как найти новый дом, а о том, как, потеряв все внешние опоры, обнаружить в этой пустоте источник неожиданного и чистого счастья.
Отъезд или жизнь после выхода из голодания — это как «второе рождение» и потеря языка. Мераб Мамардашвили часто говорил, что человек, покинувший свою культуру, подобен младенцу: на новом месте он должен заново научиться говорить, думать и даже чувствовать. Но это не просто смена языка, а утрата «органа», которым воспринимается мир. В эмиграции старые слова теряют почву, а новые не сразу обретают глубину.
Тебя нового ещё нет, тебе некем осмыслить происходящее. Это про неопределенность, непредсказуемость и свободу от ожиданий других. Это про неуязвимость. Это не история изгнания или истязания, а история осознанной инициации, где географический переезд — лишь внешний повод для внутренней трансформации.
Опыт прохождения десятидневного курса випассаны мне показал, что сам курс / переезд / голодание — это не одноразовая акция, а только начало новой жизни. Это то, после чего прежним ты уже не будешь и жить по-старому не сможешь. Поэтому в голодание я уже заходила с этой мыслью и понимала, что прощаюсь с прошлой жизнью. Мне нужно будет заново учить язык тела, чутко прислушиваться к потребностям и реакциям. Вернуться обратно не получится. Как и с пониманием — утратить понимание невозможно. Потому что меняешься ты сам.
Это сродни переходу из несвободного мира в свободный. Тебе придётся делать выбор, который непривычен. Гораздо легче питаться по часам, соблюдать рекомендуемые пропорции белков, жиров и углеводов и устраивать «праздники живота». А тут крайне важно одиночество, «напряжение мысли себя самого в новой обстановке» (А. Пятигорский). Потому что подлинная мысль рождается в одиночестве, в точке разрыва с автоматизмами культуры. Голодание или эмиграция становятся экстремальной лабораторией по производству себя.
Это даже не переезд из одной страны в другую, а свобода восприятия, обретение силы и становление человеком, который может жить в разных мирах, не принадлежа ни одному из них полностью.
Это реальный, невербальный опыт. Но у меня нет задачи сейчас его описывать — причины, задачи и тому подобное — я лишь хочу привести его в качестве метафоры для раскрытия темы эмиграции.
Любой отказ от привычного способа существования, отказ от физической, социальной и эмоциональной «пищи» — это возможность сделать своеобразную паузу, отойти от всего, что ранее формировало. Это временная пустота, момент перехода из одного состояния в другое. Это один из способов поставить под сомнение привычные способы существования, например, стремление к комфорту и телесным требованиям, увидеть, что ты — не только это тело.
В голодании ценен момент, когда желудок пуст, а организм начинает самоочищение, переходит на эндогенное питание. Пятигорский в своём интервью про эмиграцию высшей радостью называет именно такую пустоту: «Я внутренне радовался больше всего именно этому, что еще ничего нет». Это не бегство от, а сознательное движение к этой пустоте, где исчезают старые обязательства, контексты и самопонимание, чтобы дать место новому. У Пятигорского это «опьянение отъездом», «счастье потери», «безвоздушное пространство». Он описывает это как «анестезию» — временное отключение чувств, когда старое уже не действует, а новое ещё не сформировалось.
Когда я отказываюсь от предложенного чая или какого-либо угощения, вынужденная сказать, что нахожусь на голодании, то часто сталкиваюсь с непониманием и тревогой других людей. Так и Пятигорский, испытывающий эйфорию, был вынужден носить «маску притворной озабоченности», чтобы не раздражать других эмигрантов, переживающих «негативный шок». Его счастье было асоциальным, как и моё. Я не жалуюсь, не чувствую себя жертвой. Я как охотник — внимательна, расчетлива, безжалостна к своим слабостям, использую ситуацию как ресурс. Опыт Пятигорского — это опыт охотника. Он не предаётся ностальгии, а использует пустоту как ресурс («радовался, что еще ничего нет»). Его «маска притворной озабоченности» — тактический прием охотника, чтобы не выделяться и не раздражать стаю. Он охотится за новым собой в новой реальности.
Моя задача — не похудение, хотя, не буду лукавить, сейчас моё тело мне нравится больше, чем до. Задача — запуск процессов обновления. Для Пятигорского эмиграция — это процесс «постижения самого себя», но начавшийся с полной потери этого «себя» старого. Он говорит: «Самого себя в это время я не знал совершенно... а следующий я ещё не явился». Эмиграция стала для него долгим «интеллектуальным производством» нового себя в новой среде, где старое знание «теряет актуальность». Это и есть оздоровление — не адаптация, а глубокое перерождение.
Я не хочу создавать иллюзию, что голодание, как и эмиграция, — это про лёгкость. Нет, это сродни сложной хирургической операции с долгим и болезненным восстановлением, в ходе которой пациент учится заново пользоваться своими «органами» восприятия. Это про стресс и травматичность разрыва, даже если он добровольный. Но одновременно с этим, как для Пятигорского, она может стать строгим и радостным духовным процессом. Временем, когда не цепляешься за «крохи» прошлого, а видишь в радикальной пустоте возможность для тотального обновления своего физического, социального и мыслительного «организма». В новой стране ты — «незнакомец», человек без прошлого. Уезжая, переживаешь символическую «смерть» своего прежнего «я». Приняв эту «смерть», действуешь смело.
Эмиграция и голодание — это не о том, как найти новый дом, а о том, как, потеряв все внешние опоры, обнаружить в этой пустоте источник неожиданного и чистого счастья.
Отъезд или жизнь после выхода из голодания — это как «второе рождение» и потеря языка. Мераб Мамардашвили часто говорил, что человек, покинувший свою культуру, подобен младенцу: на новом месте он должен заново научиться говорить, думать и даже чувствовать. Но это не просто смена языка, а утрата «органа», которым воспринимается мир. В эмиграции старые слова теряют почву, а новые не сразу обретают глубину.
Тебя нового ещё нет, тебе некем осмыслить происходящее. Это про неопределенность, непредсказуемость и свободу от ожиданий других. Это про неуязвимость. Это не история изгнания или истязания, а история осознанной инициации, где географический переезд — лишь внешний повод для внутренней трансформации.
Опыт прохождения десятидневного курса випассаны мне показал, что сам курс / переезд / голодание — это не одноразовая акция, а только начало новой жизни. Это то, после чего прежним ты уже не будешь и жить по-старому не сможешь. Поэтому в голодание я уже заходила с этой мыслью и понимала, что прощаюсь с прошлой жизнью. Мне нужно будет заново учить язык тела, чутко прислушиваться к потребностям и реакциям. Вернуться обратно не получится. Как и с пониманием — утратить понимание невозможно. Потому что меняешься ты сам.
Это сродни переходу из несвободного мира в свободный. Тебе придётся делать выбор, который непривычен. Гораздо легче питаться по часам, соблюдать рекомендуемые пропорции белков, жиров и углеводов и устраивать «праздники живота». А тут крайне важно одиночество, «напряжение мысли себя самого в новой обстановке» (А. Пятигорский). Потому что подлинная мысль рождается в одиночестве, в точке разрыва с автоматизмами культуры. Голодание или эмиграция становятся экстремальной лабораторией по производству себя.
Это даже не переезд из одной страны в другую, а свобода восприятия, обретение силы и становление человеком, который может жить в разных мирах, не принадлежа ни одному из них полностью.